Алина Яруллина

Мама крестила меня в 5 лет. Тайком от отца она увезла меня в Белорецкую церковь, где батюшка окунул меня пару раз в чан с водой и дал поцеловать деревянный крест.

После этого, мама рассказала мне историю про бога, и обрисовала основные заповеди божьи. Что нельзя воровать, обманывать, убивать, и заниматься плохими вещами. Потому что наверху есть бог и он все видит. Чем больше мы делаем плохих вещей, тем меньше шансов попасть в рай, а в раю, как известно, кормят ананасами и бегают дивные животные.

Приезжая сегодня домой в Башкирию я вижу что, домашний сервант усеян иконами. Святые Шарбели-Марбели, великомученница София и Святой Андрей прописались в нашем доме. Ежедневные молитвы проходят под их суровым взглядом. Мама говорит, «Бог всё видит» и скромно улыбается. По этой улыбке я понимаю, что мама проживает самую благообразную жизнь, и что место в раю ей обеспечено.

Вера в бога — для меня, что-то необычное и чудесное. Когда с моих уст вдруг слетают матерные слова, я по детской привычке смотрю наверх. Ну там где припарковался бог. В надежде, что он не слышит. Когда, я хочу обмануть человека, я также спрашиваю у бога, можно, я скажу неправду? Он разрешает, правда с неохотой, с обещанием, что это было в последний раз.

Иногда я про него забываю. Не вспоминаю неделями, месяцами, или даже годами. Пока не происходит, что-нибудь неприятное. Например, умирает, кто-нибудь из родственников. На похоронах — слезы, свечи и прочая церковная атрибутика. Родственное горе сближает, на поминках грустные и светлые лица. В такие моменты, мне кажется все верят в бога.

Недавно я вбила себе в голову, что у меня рак. Родинка на моем правом бедре начала увеличиваться в размерах, менять цвет и кровоточить. Моя ночная беседа с богом, выглядела так.

— Госпооооди, — заканючила я, пусть это будет не рак. Пусть это простая родинка?

— Хорошо, — сказал мне бог.

— Я больше ничего плохого не буду делать. Я маме буду звонить каждый день, и не тратить деньги на ерунду… И я больше не буду пить. Никогда. И материться не буду, — переоценивая свои возможности, наобещала я.

— Хорошо. — повторил бог.

Родинка перестала расти, и уже через неделю я с удовольствием пила пиво с подружками в кафе. Получается я не сдержала обещание. Но бог, я думаю не стал на меня обижаться.

И понимаю. Что мне проще воспринимать бога, как партнера, как друга, с которым нельзя выпить, но можно поговорить. Мне проще ошибиться, и потом попросить прощения, чем творить добро для будущих бонусов в загробной жизни.

Я долго не хотела работать, но мне сказали, что труд облагораживает человека. И я начала работать.

Утро. Будильник прозвенел в 07.30. Могз где-то внутри понимает, что вот бы было неплохо сейчас отключить будильник и шмыгнуть под одеяло. И еще часик поспать.

— Ну еще часик, — бубню я вслух, но будильник продолжает вибрировать.

Воробьи за окном чирикают весело, сонный настрой быстро сменяется бодрым, я два раза хмыкаю, посмотрев на спящую сестру. Сладко спит, надо же.

В ванной чищу зубы и в голове прокручиваю, что я должна сделать сегодня. Отправить факс в страховую компанию, наобщаться с клиентами на тему «кому какой светит процент». Жизнь в кредит, это не так уж и плохо… Насвистывая песенку, я выхожу из дома.

Первый клиент сегодня. Женщина 30-ти лет. Блондинка. Сомневающаяся в сроке кредита. Есть разница, — пять лет выплачивать, рассуждает вслух она, — или три года. Выбрав золотую середину и остановившись на сроке в 4 года, клиентка одевает шапку и довольная (или мне показалось) идет к выходу.

Второй клиент. Я успеваю себе налить чай.

На работе я пью чай и ем вафельное печенье. Ароматное, хрустящее печенье с черным чаем. Иногда крошки от печенья прилипают к губам, но я все равно продолжаю втирать людям про первоночальный взнос с крошками на губах. Начальник отдела продаж Игорь Петрович — каждое утро застает меня за этим занятием. Мне становится неудобно, я испуганно краснею и говорю себе, что нельзя есть печенье на работе, и что сегодня был последний раз. Но всё же продолжаю есть его.

Второй клиент — молодой парень, на редкость понятливый, кивает головой, улавливая кредитную информацию. Внезапно он громко чихает. Знаете же как люди могут смешно и громко чихать? Менеджеры оглядываются в сторону кредитного отдела и сдерживая улыбки, весело подмигивают мне.

Общение на работе как ни странно — приятно. Я слышала, что говорят про рабочие коллективы. Про зверства начальников, про бабские сплетни и про то, что работать в коллективе — тяжело. Ничего такого нет. Я думаю, что я работаю в обществе, которое с удовольствем покупает на работу такое же вафельное печенье и с удовльствем его уплетает в течении всего рабочего дня. Насти, Наташи и Даши — на редкость приятны и незлобны, от них я узнаю кучу полезной информации, где какие распродажи, у кого можно сделать маникюр подешевле. Такое общение не требует сближения, но в то же время оно доверительно рабочее.

Рабочий день стал напряженнее, клиентов стало больше.

Пошла в бухгалтерию, чтобы выставить счет и проходя мимо зеркала заметила одну вещь. Оказывается у меня очень озабоченное выражение лица на работе. Провела пальцем по лбу. Что это? Мимическая морщина? Или старость? Билять. Только не старость. Я как все девушки боюсь старости. «Бррр», сказала я вслух и затрясла головой, как собака после дождя.

Рабочий день уже подходил к концу, я с удовольствием отметила, что сегодня — 21 марта. Это значит, что через три дня — аванс. Сердце сладко запело и засобиралось домой.

— Дииим, подбросишь до Комсомольского? — кричу я менеджеру.
— Тебя на сколько метров подбросить? — соображает шутку Дима.

Завтра опять тоже самое. Но все же я люблю эту работу. Я даже понимаю почему люблю её. Потому что любить легче, чем ненавидеть. Быть довольным лучше, чем недовольным.

Бабушка не любит вспоминать военное время. Она просто морщит и без того морщинистый лоб, снимает очки, протирает их платочком и говорит:

— Много будешь знать — скоро состаришься. — и начинает смеяться. Она в свои девяносто два старости не боится, о смерти говорит легко, и, по-моему, даже с удовольствием.

Отношение к армии — у меня неоднозначное. Знакомых, служивших в армии, у меня не так и много. И матери все неохотнее отдают своих сыновей в армию, находя разные отговорки:

1) Потеря времени. Лучше пусть на работу устроиться, карьеру сделает, жениться, чем год, а то и два в казарме терять.

2) Страх. Бытуют мнение, что в армии, бьют, морят голодом и ломают психику. Суицид в армии — обыденность, а сможет ли 18 — летний пацан постоять за себя — вопрос.

3) Плохое влияние армии на мозг. После армии все становятся дураками. Вот кстати, да. Многим башню сносит. Сразу вспомнила:

Лето 2005 года. Молодая, розовощекая и с короткой стрижкой — я шла на свидание с молодым человеком. Он был высокий и красивый брюнет, с красивой густой бородой, его звали Алехан. (крутое имя, да?). Он только что вернулся из Чечни. Мы сидели с ним в летнем кафе, он взял мою руку, наклонился ко мне через стол и прошептал:

— Посмотри по сторонам, видишь люди?

Я покрутила головой — такие же парочки, как и мы, сидят и лопают мороженое.

— Вижу, — говорю.

— Ты знаешь, у меня в кармане сейчас лежит пистолет, и мне ничего не стоит сейчас вытащить его, и расстрелять всех здесь. Пощупай, — он схватил мою руку и поднес к своему карману.

— Ооооо, какой у тебя пистолет, — нащупала я что-то твердое в его кармане и отлучившись в туалет, побежала домой.

4) Ну и прочее бла-бла-бла.

Когда мамы начинают бегать, и искать плоскостопие у великовозрастных сыночков, я вот думаю, а что будет если начнется война. Настоящая, со взрывами и гранатами. Представьте себе — спите вы, а ночью за окнами бух-бух. И ваш муж прижимается к вам поплотнее — потому что ему страшно. Может быть, даже страшнее чем вам. Он не служил в армии.

— Не служили они. А кто Родину защищать будет? — шмакает беззубо бабуля, и кидает печеньку в чай.

После института я искала работу. Искала долго, бродила по собеседованиям, покупала газеты с вакансиями, а работа всё не находилась. Резюме я отправляла не особо избирательно, отправляла и тут же забывала. В общем, прошло две недели моих скитаний, как мне позвонили с компании «Люкс-вода» и пригласили на собеседование. Должность — оператор-кассир.

К слову, компания «Люкс-вода» продает очищенную воду в пакетах и бутылях, работает с корпоративщиками и простыми смертными и, по-моему, позиционирует себя, как «Пей нашу воду — будешь жить долго и счастливо».

В это время я уже успела устроиться на работу в казино на должность крупье, разучивала комбинации покера, не высыпалась и мечтала сменить ночную работу на дневную. Я с радостью приняла предложение и пошла на собеседование.

Собеседование проходила в два этапа.

Первый этап. Женщина, представилась Тамарой Константиновной, пробежала глазами по моему резюме и спросила:

— А здесь где живете?

— Квартиру снимаю.

— Понятно.

— Замуж в ближайшее время не собираетесь?

— Нет, что вы.

— А что так? Претендентов нет? — по-моему, злобно спросила она.

— Нету. — грустно ответила я.

Вечером она мне позвонила, и пригласила на второй тур. Любят работодатели устраивать всякие испытания. Ночью я не спала, волновалась и перед тем как идти на собеседование положила счастливый голубой платок в карман пиджака. Талисман своего рода.

Второй этап. Меня пригласили в большой кабинет. За столом сидело три человека. Тамара Константиновна и еще двое мужчин. Один в сером пиджаке, другой в черном. Я села напротив них. Разговор начал мужчина в сером пиджаке.

— Чего вы хотите от жизни?

— Хочу прожить её интересно.

— А что для вас значит, прожить жизнь интересно?

— Интересно — это когда живешь и понимаешь что то, чем ты занимаешься, тебе нравится.

— Чего вы хотите получить от этой работы?

— Ну-у-у, протянула я. Развития, навыков новых, самореализации. Чтобы работа доставляла удовольствие и была интересна.

— Вы думаете, что это интересно? Стоять на кассе и продавать воду?

— Эээ… Ну-уу… (мой мозг начинает шевелиться). Да, я считаю, что это интересно.

— Понятно. Алина. Вот я вижу в резюме у вас написано, вы работали в компании Филлип Морис и продавали сигареты. Вы считаете — это нормально?

— А что тут ненормального?

— Вы продавали продукт вредный для здоровья, вы продавали яд.

— Каждый сам решает покупать ему этот яд или нет.

— Вам не кажется, что это аморально? Как известно, капля никотина убивает лошадь.

— Мне хорошо платили.

-То есть деньги для вас главный стимул. Почему вы об этом не упомянули, когда я спрашивал вас о том, что вы хотите получить от работы?

— Ээээ… — замялась я.

— Вы бы стали продавать наркотики?

— Если бы они были легализованы — да.

— Таааак. — протянул он. У коллег еще есть вопросу к Алине?

— Нет, нет, вопросов больше нет. Тамара Константиновна и мужчина в черном пиджаке захлопнули папки, застегнули пиджаки и засобирались.

— Всего доброго, Алина Айратовна.

— Мы вам позвоним.

— До свидания. — я улыбаюсь и рада, что все закончилось. По-моему мой счастливый платок сегодня мне не помог.

По дороге домой зашла в магазин, купила себе кукурузу и яблочного сока. Пришла домой, и залезла на диван.

Интересно кого ищет работодатель?

Простая вакансия кассира — и столько вопросов. Ну, про личную жизнь понятно. Работодатель хочет быть уверенным, что девушка не выйдет замуж и не уйдет в декрет. Но вопросы про наркотики и про цели в жизни — к чему они? А когда он говорил про аморальность. Вот дурень. Проверка на вшивость наверно. Может они думают, что я буду травой еще за прилавком торговать?

В общем мне не перезвонили, зато теперь в Люкс-воде работает моя подруга Катя.

— Кать, спрашиваю, — ну как тебе там?

— Нормально, Алин, скучно только, каждый день одно и тоже. Стою на кассе и продаю эту воду. Деньги, касса, вода. Деньги, касса, вода. День сурка какой-то.

— Да- а-а, — протягиваю я и делаю сочувствующее лицо.

Я обожаю рыться в старых вещах. Смотреть старые фотографии, слушать кассеты со старыми башкирскими записями на старом домашнем магнитофоне, рыться в мамином в шкафу, находить старые советские платья, перешивать их и даже носить их.

В детстве у меня было любимое место. Это — папин кабинет (читай кладовка).

Папа вечером после работы приходил и запирался там изнутри. Что он там делал, я не знаю, но наверно что-то интересное.

В кабинете стоял небольшой деревянный стол, стул и полка с книгами.

И сейф.

Большой синий сейф. Он закрывал его на ключ и прятал ключ далеко, никто не знал, где лежит ключ.

Никто кроме папы и меня. Он прятал ключ на кухне в шкафу, в банке с зернами кофе. Когда папы был на работе, я доставала ключ и открывала сейф.

Первое, что я увидела в сейфе — это презервативы. Помню я взяла парочку и потащила их в школу. Показала подружкам. Вместе похихикали, и пошли в школьный туалет. Налили в них воды. И кстати, много, очень много воды в них влезает. Ну, они лопнули конечно и нам стало еще веселее.

Дальше… В сейфе лежали фотографии женщин. Наверно, папины любовницы. Он был на редкость сентиментален. Женщины были красивыми, но мама всё равно была красивее.

Затем письма. Папины письма, написанные маме. Папа, был очень тяжелым человеком, и несколько раз порывался уйти из жизни, и перед каждой попыткой он писал письмо. Их накопилось около пятнадцати.

В сейфе также лежали, какие-то мелкие запчасти. Фонарики, ножики, ключи. Гирлянды, плоскогубцы и молоток. Гвозди и батарейки.

И самое главное. То, ради чего я собственно открывала сейф, и от чего у меня перехватывало дыхание.

Пистолет Макарова. Черный тяжелый пистолет. С настоящими патронами золотого цвета. Папа держал его в сейфе, изредка он его брал с собой, куда-то уходил и возвращался уже под утро и клал его на место.

Мама постоянно ругала папу, за то, что пистолет без разрешения, и что его могут прийти и в любой момент арестовать.

Потом через несколько лет я увезла пистолет в Челябинск. Два года пистолет лежал в коробке с бельем. По вечерам я доставала его из коробки и целовала. Снимала с предохранителя и ложила его на живот. По-моему я подружилась с ним. Он такой приятный, холодный и твердый (о май гад)

Затем я познакомилась с молодым человеком и подарила пистолет ему. С ним отношения не сложились, через месяц холодной осенью мы расстались.

Мы стояли на крыльце. Было холодно. Саша (его имя) курил и смотрел на меня. Я молчала, крутила в руках носовой платочек и тоже смотрела на него. Единственное что он у меня спросил:

— Тебе вернуть пистолет?

— Нет.

— Ну я пошёл?

— Ну иди. — типа пытаюсь улыбаться.

У него в глазах, была, если не ошибусь — благодарность. Пистолет — это такая хорошая мужская игрушка.

И даже как-то скучаю без пистолета. Чего-то не хватает в коробке с бельем. Наверно, зря я ему подарила пистолет.

Я не жадничаю. Просто иногда охота лечь и положить холодный и твердый пистолет на голый горячий живот.

Беспокойно я сплю в последнее время. Ногой дергаю и подушку смахиваю на пол. Сны вижу цветные и страшные.

Во сне: Я два раза попала под машину. Один раз обокрала супермаркет. Покойный дядя приехал за мной на тракторе «Беларусь» и сказал мне: Дай денег в долг. Занималась сексом с девушкой. Хотя может это не страшно?

И так несколько дней. Точнее ночей. Неприятно вообще.

Сейчас пью таблетки от нервов, и может от них такие сны. В инструкции черным по белому написано:

«побочные эффекты препарата «…« — нарушение речи, галлюцинации, подавленное настроение, снижение активности, нарушение сна, агрессивное поведение».

Я подумала и решила сходить в мечеть.

Мечеть находиться прямо за челябинским арбатом. Это деревянная избушка с зеленой черепицей и полумесяцем на крыше. Дворик очень уютный Бегают мальчики в тюбетейках, стоит собачья будка и почему то, мне кажется, здесь еще должны разводить куриц.

Я постучалась в дверь, обшитую коричневой кожей и вошла.

Мулла — седой восточный мужчина с худенькой бородкой в зеленом халате сидел за столом.

Мешая русский с башкирским, я объяснила в чем дело. Что покойников вижу, спать не могу. Он посмотрел на меня рукой махнул на стул. Типа сядь.

Спрашивает на башкирском:

— Исем? Имя?

— Алина.

— Урыс мы? Русская? — мулла неодобрительно прищурился

— Юк, Атай башкорт. Нет. Папа башкир.

Мулла читал около 20 минут. Я сидела рядом и смотрела как шевелилась его седая бородка. Читал он красиво. Упоминал моё имя, имя отца, дяди, и всех родственников с папиной стороны.

— Алаааааах, — протягивал он и честно немного жутко становилось.

Я приготовила 150 рублей, положить в деревянный ящик с прорезью. Мулла, по-моему видел, сколько я положила. По его глазам я поняла, что 150 рублей — это нормально.

Вышла из мечети. Кажется, я сделала что-то важное. Я чувствовала, что должна позвонить маме.

— Мама, я сходила в мечеть. Он прочитал молитву.

— Ну молодец, в церковь не забудь сходить тоже (По-любому, она улыбается сейчас).

Кстати, дядю во сне я пока больше не видела. Я вот думаю, может из этого деревянного ящика деньги отправляются прямо в рай (где мой дядя), и там, у него просто наверно закончились деньги и он решил мне напомнить о себе.

И теперь у него есть 150 рублей. На пиво и сигареты.

По-моему я страдаю фигней.